Воспоминания о 22 июня

Зарулил поближе к КП, вылез из самолета. Снял парашют, положил его на крыло. Посмотрел туда, где все еще тянулся к небу столб дыма. Наверху, на уровне облаков, он расползался по сторонам, образуя темно-серое пятно. Похоже было, будто на чистую лазурную гладь кто-то медленно льет грязную болотную воду…

Подошли начальник штаба и комиссар. Закурили. Помолчали.

Утро, как и ночь, выдалось на редкость тихое. На листву и травы успела выпасть обильная роса, под лучами встающего солнца она сверкала и переливалась. Все словно застыло, ни ветерка, только чуть веяло свежестью. Я оглядел буйную зелень, окружавшую летное поле, простиравшиеся к горизонту густые хлеба, обещавшие богатый урожай, и как-то особенно отчетливо, до боли ясно осознал, как прекрасна и благодатна могучая наша Родина. И снова защемило сердце при мысли о том, какие испытания ждут нас в ближайшие дни, месяцы, а может, и годы.

Повернулся к начальнику штаба:

— Доложите в дивизию, что у нас тут произошло.

Тот только развел руками:

— Несколько раз пытался установить связь — никакого результата. Телефон и телеграф не работают, а радиостанция штаба дивизии на вызов не отвечает.

Вот тебе на! Положение совсем осложнилось. Тем временем на места своих стоянок заруливали истребители дежурного звена. Сам Клименко уже бежал к нам, придерживая болтавшийся планшет. За несколько метров он, строго по уставу, перешел на строевой шаг, четко вскинул руку к шлему. Лицо у него раскраснелось, глаза возбужденно горели.

— Товарищ капитан, дежурное звено поставленную задачу выполнило. Сбито два «юнкерса», одному удалось скрыться. Вести преследование за границей я не стал.

— И правильно сделал, — сердито ответил я. — Нечего по заграницам болтаться…

Сердился я, конечно, не на Клименко, он действовал грамотно и четко. Меня выводила из равновесия неясность обстановки. Что это, в конце-то концов? Если война — значит, будем воевать. А если?.. Да нет, все-таки война. Что ж, летчики к такому обороту событий готовы.

Полк, которым я временно командовал, состоял в основном из комсомольцев и молодых коммунистов. Мне только исполнилось тридцать, а я оказался чуть ли не самым старым. Разве что командир звена старший лейтенант Иван Иванович Иванов успел родиться чуть раньше. Даже командир, Подгорный, был моложе не то на год, не то на два.

Подготовлены были летчики, несмотря на молодость, превосходно. Некоторые из них, как я уже упоминал, успели повоевать на Халхин-Голе, а кое-кто и на Карельском перешейке. Техника пилотирования, знание материальной части, физическая подготовка, стрельба по наземным и воздушным целям — по всем этим дисциплинам полку были выставлены высокие оценки в недавнем акте инспекторской проверки, подписанном генералом Федором Яковлевичем Фаллалеевым. Коллектив образовался дружный, сплоченный, веселье и молодой задор — а это в боевой обстановке вещи немаловажные — били через край.

— Получается, комиссар, — обратился я к Трифонову, — будем воевать?

— Будем!

— Тогда вы с начштаба организуете охрану и боевое обеспечение полетов, а я — в воздух. Там сейчас всего труднее.

Действительно, после первой группы «юнкерсов» немецкие самолеты пошли волнами. Работы хватало всем. С мест стоянок один за другим выруливали истребители и, не задерживаясь, поднимались в небо. Другие, возвращаясь из боя, заруливали на заправку. Летчики, сняв парашюты, поторапливали механиков и техников. Над недавно еще тихой землей разносился непрерывный гул моторов, рвали воздух пулеметные очереди.

После второго или третьего вылета я вылез из кабины, лег на спину. Смотрел в небо, покусывая горьковатую травинку, пока техник с мотористом заливали горючее и пополняли боекомплект. Внезапно на полной скорости к моему самолету подлетела черная «эмка». Лихо затормозила, подняв рыжую пыль. Из машины вышел Иван Дмитриевич Подгорный. Высокий, стройный, в хорошо подогнанной форме. Лицо загорелое, мужественное, брови вразлет. Но в глазах тревога и озабоченность.

Я вскочил, обрадовался, даже, честно говоря, почувствовал облегчение: наконец-то прибыл командир, с которым мы не виделись больше двух месяцев.

Иван Дмитриевич славился своей чуткостью, вежливостью. Он никогда не повышал голоса, ко всем обращался на «вы». Мы с ним, как я уже говорил, хорошо узнали друг друга еще на Халхин-Голе, где он командовал 6-й авиаэскадрильей нашего полка, а я был заместителем командира 5-й. Там его наградили советским и монгольским орденами. Свой авторитет в полку он поддерживал не разносами и нагоняями, а ровной, справедливой требовательностью, личным примером в боевой и летной подготовке.

Всегда скупой на слова, сейчас Подгорный тоже не стал говорить много.

— Вы, Иосиф Иванович, продолжайте вводить в бой необстрелянную молодежь, а я займусь организацией вылетов. — Помолчал, добавил: — В воздухе будьте повнимательнее.

Он коротко козырнул, не донеся руку до виска, стал на подножку «эмки» и, держась рукой за переднюю дверцу, умчался в сторону КП. Я оглянулся на техника: готов ли самолет? Ответить тот не успел, ибо послышались крики:

— Воздух!.. Воздух!..

Четверка «мессершмиттов» на высоте шестьсот-семьсот метров пронеслась над аэродромом с запада на восток. Пройдя над летным полем, она дружно перешла в набор высоты, а потом одна пара сделала левый, другая — правый разворот, и они зависли над нашим лагерем. В тот же момент из-за деревни на бреющем полете вынырнули четыре двухмоторных Ю-88.

Я рванулся к обочине летного поля, бросился в заросшую травой водоотводную канаву. Уже лежа, увидел, как из-под брюха каждого бомбардировщика посыпались бомбы. Скорее всего, это были «сотки», то есть стокилограммовые фугасы. Эхо взрывов резко и больно отзывалось в барабанной перепонке. Вместе с бомбами «юнкерсы» сбрасывали и прыгающие «ракушки» — взрывные устройства осколочного действия, предназначенные для поражения живой силы.

Так в первый раз я испытал, что такое бомбежка. Хуже этого на войне вряд ли что вспомнишь. В бою — там хоть у тебя есть возможность действовать, сражаться, мериться силой с противником, А здесь… Только и остается что лежать да гадать: попадет — не попадет. Конечно, был и страх, но сильнее и жарче жгли сердце обида и горечь. Как же так, я лежу на своей земле, а фашисты хозяйничают, не давая мне даже головы поднять? Нет, только бить их, бить без пощады, не давая ни сна, ни отдыха!

Около одиннадцати дня Подгорный вызвал меня на КП. Он заметно осунулся за эти немногие часы. Губы поджаты, сапоги и козырек фуражки помутнели от пыли.

— Иосиф Иванович, вам задание. Очень важное. Надо скрытно проникнуть к границе и разведать, что там делается.

— Есть, товарищ майор!

— Если там немецкие войска — одно, если нет — другое. Возможно, все же провокация… — После паузы невесело улыбнулся. — А Черное море пока все же отложим.

На бреющем полете, чуть не цепляя крыльями ветки деревьев, я направился в сторону границы. Уже на подходе к приграничной полосе в глаза мне бросилось множество колонн, тянувшихся на восток. Танки, артиллерия, автомашины и мотоциклы шли сплошным потоком. Пеших колонн я не заметил.

Развернулся, прибавил скорости, приграничная зона осталась позади. Немного набрав высоты, уточнил, где нахожусь, взял курс на свой аэродром. Подумал о семье. Как они там? Их, наверное, уже увозят подальше от границы, на восток. Трудно им, бедным, придется, особенно Тасе — одной, да с маленьким сыном на руках. Увижу ли я их когда-нибудь?

И опять защемило сердце. Вспомнилось, как в последний раз жена провожала меня в лагеря. Сначала прижалась головой к груди, потом, стоя у дома с малышом на руках, долго махала рукой вослед уходящей «эмке»…

И-16 ровно шел по заданному курсу, привычно гудел мотор. Я летел, переполненный тяжелыми думами, не обращая внимания на окружающее.

Не знаю, что толкнуло меня оглянуться, но всю расслабленность с меня как ветром сдуло. Метрах в тридцати справа — «мессер».

«Вот и все, — мелькнуло в голове. — Отлетался, Иосиф».

Было совершенно ясно, что враг, подкравшись ко мне, теперь подгоняет мой самолет в перекрестье своего прицела. Я отчетливо различал торчащий из кока винта ствол пушки «Эрликон» и два пулеметных ствола, направленных точно на мою кабину. Не успею и пальцем шевельнуть, как из них выплеснутся бледно-желтые язычки пламени. А выстрелов мне уже не услышать…

Невыносимо смотреть в глаза собственной смерти. Но что это? «Мессершмитт», круто вздыбившись и открывая мне свое светлое брюхо, резко отвернул вправо и помчался на запад, к своим.

Всего меня заливало потом, к горлу подступала тошнота. Преодолевая слабость, я крепче сжал ручку управления, обругал себя вслух последними словами. «Нет! — сказал я себе, — так воевать нельзя! Так тебя, Иосиф, собьют в первом же бою, как младенца. Нет, забудь обо всем, никакой рассеянности, никакой беспечности. Иначе тебе крышка!»

Отчего же не сбил меня фашистский стервятник? Пожалел? Чушь! Правда, в начале войны гитлеровцы любили покуражиться над беззащитными, поиграть в кошки-мышки. Но, наигравшись, все равно сбивали. А я ведь был вооружен и мог дать отпор, оправившись от неожиданности. Скорее всего, или боеприпасы у фашиста кончились, или электроспуск оружия отказал. Словом, повезло мне, очень крупно повезло.

На аэродроме, только я сел, ко мне подошел комиссар полка. Сказал осипшим голосом:

— В двенадцать часов выступал Молотов. Сказал, что это война.

— Да я и сам это видел, — ответил я, с трудом расстегивая ремешок шлема.

— Чего это у тебя пальцы трясутся? — поинтересовался Трифонов.

— Вымотался, наверное. Сколько вылетов сделал,— отговорился я, вытирая мокрое лицо ладонью. — К тому же жара…

Вспоминает В. В. Исаев, инструктор Чугуевского авиационного училища

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>